Ortorossia (ortorussia) wrote,
Ortorossia
ortorussia

Categories:

"О России все мысли, вся тоска, вся молитва". 60 лет со дня смерти Ивана Ильина

21 декабря 1954, умер русский философ, писатель и публицист, сторонник Белого движения и последовательный критик коммунистической власти в России, идеолог Русского общевоинского союза (РОВС).

Человеку на земле не дано

спрятаться за другого — от решения и ответственности.
И. А. Ильин

Иван Александрович Ильин принял на себя ответственность за жизнь и судьбу России. Он мог спрятаться от такой сверхответственности, растворившись в заграничном существовании, только при этом растворился бы и сам Иван Ильин, и Россия. Не преувеличенно ли сказано о России? Что значит и значил для такой державы один человек? Ильин значим для России безмерно, не для ее прошлого, а как раз для отыскания ее верного пути сегодня.
Он знал, что большевизм в его тоталитарном исполнении изживет себя, не он один предсказывал его кончину, но никто, кроме Ивана Ильина, не предостерег нас так определенно от разлома единого государства на осколочные национализмы, от соблазнов западнического демократизма, от своеволия бездуховного эгоизма. Ильин менее всего писал для современных ему советских людей, бытие которых в большей или меньшей степени было предопределено системой, он писал для нас, сегодняшних, коим уготовано или воссоздать и создать национальную Россию, или исчезнуть в качестве исторического лица, своеобычной культуры.
Есть люди, думающие о себе; есть люди, думающие о семье, о близких; есть люди, несущие в себе боли, судьбу и веру Отчизны.
Самая губительная и незаметная для человека болезнь — невменяемость культуры, не узнавание собственной национальной культуры и себя в ней. Такому больному безразлично — куда преклонить голову, во что поверить: он остался еще русскоязычным, но перестал быть русским, утратил собственную душу, перечеркнул генетическую цепочку преемственности в веровании, в национальном характере, в песне, в языке, в чувствовании, в общении, в постижении мира, в причастности к родословной, ко всему исторически родному. И этот человек либо не способен вообще воспринять пожизненную сосредоточенность первой волны нашей вынужденной эмиграции (точнее, изгнанничества) на судьбе России, либо испытывает недоумение от неадаптированности тогдашних русских к западному образу мыслей. Изгнанник 20-х годов, если и был он дотоле западником, антипочвенником — в зарубежье становился русофилом, обретал прочную национальную почву в душе, и споры оставались, но уже не по поводу почвенности и беспочвенности.
Иван Ильин, как и другие изгнанники 1922 года, не имел надежд на возвращение в Россию, не назовешь его и утопистом, не разглядевшим возможности большевиков, укрепляющих год от года свою власть. И всё же он изо дня в день писал, обращаясь к соотечественникам; будто осязаемее, чем живущие территориально на родине, находился в России и вел ее своими духовными прозрениями к свету национального освобождения.
Какая сила направляла его в этом подвижничестве? Он сам отвечал так: свободное, искреннее верование, соединенное с духовной любовью, духовным горением, пожизненно направляют волю человека, вера стала источником настроений, решений, слов и дел.
Иван Ильин подчеркнуто разводил понятия «вера» и «верование».
Верят все люди, злобно или добродушно. Можно ведь верить в карты, в науку, в вождей, в астрологические гороскопы.«Веруют же — далеко не все, ибо верованиепредполагает в человеке способность прилепиться душою (сердцем и волею, и делами) к тому, что действительно заслуживает веры, что дается людям в духовном опыте, что открывает им некий “путь к спасению” (по слову Феофана Затворника)»[1]. Вера может разъединять людей, верование — объединяет.
Иван Ильин — один из самых цельных русских мыслителей. Он никогда не искал оригинальный философский и политический угол зрения, он обладал естественным зрением и, думаю, сумел увидеть главное в духовной истории России и русского человека.
Философия вообще склонна к своеволию субъективного духа, трудно удержать равную силу рефлексии, критицизма с силой верования и верности святоотеческим преданиям. Философ — невольно еретик. Оттого наши религиозные философы «погуляли» в молодые годы либо в марксизм, либо в прогрессизм, либо в позитивизм. Ивану Ильину удалось то, что удалось немногим. Всякий, кто ныне искренне ищет пути к православию, к непростому пробуждению в себе глубинной, подлинной русскости, найдет размышляющее и цельное православие в страстных, образных, глубоких текстах Ильина, независимо от времени их написания.
Трудно поверить, читая его труды — проповеди о христианской культуре, о тьме и просветлении, об аксиомах религиозного опыта, о пути к очевидности, что Иван Ильин владел способностью европейского философствования в самом вершинном его выражении. Ильину принадлежит лучшая книга о Гегеле, он сумел раскрыть сложнейшие вопросы немецкой философии.
Иван Ильин был государственником-правоведом, философом, литературным критиком, публицистом, однако стержнем всех его работ было православие. Россия для него исторически состоялась и способна выстоять в дальнейшем лишь в виде православной державы. Он знал, что создало и удерживало в возрастающей крепости Россию. Это концентрированно выражено в статье 1938 года «Что дало России Православное христианство?»[2].
Выражу несколько обобщенно и без того афористически выписанные тезисы Ивана Ильина.
1. Православие, полученное Россией из Византии, дало нам откровение. Византийское православие было суше, холодней, чем русское его проявление, где главным в человеческом существе стала жизнь сердца. Русские не умеют быть рассудочными, в отличие от католиков и протестантов: католицизм ведет веру от воли к рассудку, а протестантизм — от разума к воле. «Когда русский народ творит, то он ищет увидеть и изобразить любимое. Это основная форма русского национального бытия и творчества. Она взращена православием и закреплена славянством и природою России».
2. В нравственной области православие дало русскому человеку живое и глубокое чувство совести, мечту о справедливости и святости, верное осязание греха и различия правды и кривды, добра и зла.
3. Дух милосердия соединился в русских со стремлением к сверхнациональному братству (что, кстати, позволило удерживать в веках не силой, а терпимостью и отзывчивостью огромную и многоплеменную державу, презрительно именуемую нынешними антигосударственниками империей). Русские жалостливы к слабому и даже преступному. Россия созидалась жертвенностью, служением и терпением. «Дар молитвы есть лучший дар православия».
4. Православное верование утверждалось не на рабском сознании, как любят ерничать ненавистники русскости, а как раз на свободе и искренности. В записи, названной «Мо­лит­ва перед решением», Иван Ильин поясняет: «Запо­веди даны не рабам, трепещущим перед буквою, а свободным, разумеющим дух и смысл. Свободные же призваны видеть события, самостоятельно распознавать добро и зло, выбирать, решать и брать на себя ответственность»[3]. Ведь подлинная свобода, если следовать логике Ильина, деятельна, это свобода для творчества и сотворчества, потому-то свободным человеком стать может не всякий, мнящий себя свободным, богатый бездельник лишен свободы, ибо он — раб обстоятельств, вещей, денег, ситуаций, чужих волений и собственного безволия.
5. Православие привнесло в русский народ такое правосознание, которое срослось с сознанием нравственным. Оттого и Государь воспринимался не как средоточие власти, а как исполнитель Божьей воли. В то же время сам монарх стремился служить Богу и Народу, а не отдельным сословиям или группам людей, которые позднее стали именоваться партиями. Вот это взаимное нетягостное служение отличало монархию от разного рода демократических форм правления, закрепляющих фактическую власть меньшинства в виде удачливой или демагогической партии, группы, ибо партия — это часть, а не целое (подробно это обосновано Иваном Ильиным в его работе «О монархии и республике»). Русское православие нашло также верное соотношение между церковью и светской властью, в допетровское время эта гармония особенно видна.
6. Православные монастыри дали России не только праведников, святых, но и первых летописцев, а стало быть — историческое познание, просвещение имеют монастырский исток.
7. Учение о бессмертии личной души, христианская совесть и терпение, способность отдать жизнь «за други своя» создали русскую армию, олицетворенную в А. В. Суворове.
8. Искусство в России достигло поднебесья оттого, что душа, чувства, воображение питались православием. Живопись пошла от иконы, музыка — от церковного пения, лучшая архитектура воплотилась в храмовом строительстве (всё храмовое действо Павел Флоренский оценивал как синтез искусств).
Иван Ильин совершил невозможное — он сумел выразить русскую душу не в поэзии, не в музыке, что удавалось поэтам и композиторам, ибо русская душа поэтична и музыкальна; он сумел сказать о русской душе на языке философии, создать феноменологию души, особый категориальный строй (совестная интуиция, просветленная чувственность, предметная очевидность, философский акт и др.), который не мог в принципе принадлежать никакому самому маститому европейскому философу, включая и величайшего мастера категориальной всеохватности человеческого разума, каким был Гегель.

Пути спасения России Иван Ильин видел не просто в обновлении экономики или идеологии, а в новом духовном опыте. Истоки ильинского миросозерцания — в глубинной русской традиции, восходящей к «Слову о законе и благодати» Илариона. Закон формализует жизнь человека, если нет благодати, т. е. акта личностной встречи человека с Богом, в которой проявляются уже не внешние регулятивы жизни, а сокровенные духовно-нравственные качества личности. Для Ильина невозможна деятельность в сфере права, литературы, философии, педагогики без способности вчувствования в чужую душу, без совестной интуиции. Живая жизнь социальных предписаний (правовых, нравственных, эстетических) разрушается без укорененности их в чувственно-духовном мире человека.
Нынешнее высокомерие околофилософских снобов при встрече со страстными текстами-проповедями Ивана Ильина готово отказать этим текстам в философичности, назвать их публицистикой, литературной критикой, напоминая еще и о том, что Ильину принадлежат как будто бы чисто литературно-критические очерки об И. Бунине, И. Шме­ле­ве, А. Ремизове[8], книги о литературном и художественном творчестве. Остановить пыл подобных критиков могу хотя бы простым вопросом: «Неужто лучший исследователь спекулятивного мира Гегеля, сразу после выхода в свет книг о Гегеле настолько дисквалифицировался, что растерял в одночасье философскую культуру?» Разумеется, нет. Случился сознательный выбор пути в философии, наследующего давнюю духовную традицию русского исихазма, но, в отличие от византийского и русского исихазма, предполагавшего «умное делание» души человека, возведение храма души в подвижнической жизни, Ильин напряженно размышлял о спасении не только личной души, но и души русского народа, целостности государства, об «умном делании» храма национальной культуры. Он считал, что совершенный облик философа соединяет в себе чувство, разум, слово и дело в служении божественно-предметному ритму своего народа. Общечеловеческий идеал пуст, ничтожен без национального лица и живого религиозного опыта. «Отречься от национальности — не значит угасить ее на самом деле, но значит пренебречь ею и обречь ее на распутство и гибель... Сквозь национальное лицо проступят чудесные черты вселенского лица»[9].
Это национальное лицо, выраженное в веровании, в характере, в песнях, в обрядах, романсах и плясках, в Пушкине, в Рублеве, в Кижах, в Куликовской битве и Бородинском поле, в Сергии Радонежском и в Кутузове, Достоевском, Шмелеве — всё незаемное, чем мы выстояли и чем мы интересны другим народам, всё это учил нас ценить в себе Иван Ильин, размышляя о нас, сердце его билось вместе с сердцем России, оно было одним и тем же сердцем. Уж он-то знал Запад и вправе был дать жесткий совет: «Плох тот народ, который не видит того, что дано именно ему, и потому ходит побираться под чужими окнами. Мы Западу не ученики и не учителя. Мы ученики Богу и учителя себе самим. Перед нами задача: творить русскую самобытную духовную культуру — из русского сердца, русским созерцанием, в русской свободе, раскрывая русскую предметность. И в этом смысл русской идеи»[10].
...  ...
Занимались ли морализаторством Серафим Саровский или старец Амвросий Оптинский? При той шкале оценок, кою находим мы в книжке о морализаторстве, — да.«По какому праву земной человек может наставлять других, предлагать “исповедание веры”, духовный катехизис, рассчитанный на вполне определенный склад человеческого восприятия и, быть может, претендующий оказать на него формирующее воздействие?»[16] — задает вопрос автор. Таким «складом человеческого восприятия»тем не менее обладали не только крестьяне и вообще паломники, которых можно с позиций автора книжки заподозрить в недомыслии и в рабской привязанности к наставнику, но, как известно, к духовным учителям шли и Н. В. Гоголь, и Ф. М. Достоевский, и Л. Н. Толстой, и К. Н. Леонтьев, и братья Киреевские, идут и нынешние писатели, ученые.
...
Разумеется, Иван Ильин — не старец и не священник, по­ложение которых предполагает духовное назидание. Ильин — русский философ. Потому по праву он и несет этот ответственный титул — русский философ, что сумел заговорить голосом России, голосом русскости, и титул этот он не присвоил себе в качестве морализатора, а отстоял всей своей жизнью.
Своеволие наше достигло ныне того градуса высокомерия, самоуверенности и независимости, при котором недопустимы оказываются никакие авторитеты и учительство. Глухота к духовной проповеди, выстраданной и ответственной, подобна глухоте к музыке. В таком состоянии глухоты есть вероятность еще и воздействовать на читателей, не знающих подлинных строк Ильина, воспользовавшись неприятием современного человека, особенно юного, всякого дидактизма, опеки, «апологии принудительной духовности», как выразилась о философии Ильина автор упомянутой книги о русском морализаторстве. Она, в частности, вопрошает: «В праве ли какой-нибудь, пусть даже феноменально гениальный, человек, возомнивший себя непререкаемым учителем нравственности, требовать от людей слишком многого, не взяв на себя ответных моральных обязательств?»[17] Эта сентенция отнесена ею ко Льву Николаевичу Толстому и Ивану Александровичу Ильину. Можно с уверенностью предположить, что тирания дидактизма у подобных авторов прямо пропорциональна отрицанию права на существование действительных проповедей русских философов, в сонме которых, возможно, вершинное место занимает Иван Александрович Ильин.
Он ничего не требовал от людей, а как раз взял на себя пожизненное обязательство не оригинальничать, не самовыражаться, а обеспечить своим словом монолог России,«искать русскою душою предметного служения», преодолевая столь распространенное в науке и философии «бессо­вест­­ное умение», ибо, как он говорил, «лучше ошибка любящей души и творчески ищущего ума, чем холодное безразличие черствого обывателя»[18].
Способность читать и радоваться прозрениям Ильина — показатель духовного выздоровления, избавления от пошлости и собственной низины, о которых он так настойчиво писал. Пошлость для него лишена священной тайны бытия, подлинной религиозности, пошлость привыкает всё видеть «не по-главному». «Пошлое содержание лишено этого главного, приобщенность к которому придает всему высшую и абсолютную духовную значительность. Пошлое, так сказать, “о-без-главлено” и поэтому оно религиозно мертво, подобно обезглавленному человеку... Настоящая религиозность свободна от пошлости». Всякий духовно зрячий человек видит расползание пошлости в современной России и оттого столь живительна для нас сила, бьющая из родника мыслей Ивана Александровича Ильина. Немногие пока зачерпнули из этого родника, сад, тем не менее, вырастает из семян, а редкая поросль становится за годы могучим лесом.

http://www.pokrov-forum.ru/science/spiritual_phil/kniga_spirit_phip/txt/korolkov_4_2.php
Tags: Иван Ильин, Русские религиозные писатели, Русское, Русское зарубежье
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments